Воспоминания о войне.

---

[ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ]

Из книги С.Н. Конин. Воспоминания о прожитой жизни. Ковров, 2004 г.

Великая Отечественная война

Прежде, чем приступить к рассказу о Великой Отечественной войне, я хочу внести ясность, как я относился к этой войне, какие были мои суждения о ней, как я сам участвовал непосредственно в боевых действиях. Мне не пришлось долго воевать по двум причинам. Во-первых, к началу войны мне было 15 лет, и взяли меня на фронт добровольцем уже к 18 годам. А во-вторых, я был вскоре ранен, так как был я пулеметчиком, а это еще более уязвимый объект, чем солдат с автоматом. Пулемет - оружие действительно серьезное, и не зря в его характеристике было написано: "станковый пулемет является грозным и неприступным оружием, когда при нем жив хотя бы один человек". Это истинная правда, но в оговорке "когда жив хотя бы один человек" и заключается главное. В бою наипервейшая задача у снайпера - вывести из действия пулемет, или как говорили, спять пулеметчика; у артиллеристов первого эшелона - подавить пулемет; у минометчиков та же - уничтожить пулеметную точку. Так что пулемет грозен и опасен, но жизнь пулеметчика недолговечна. Но я был влюблен в это оружие и по молодости лет очень гордился тем, что был пулеметчиком, номер первый.
К войне мое отношение было простым и понятным, как у большинства мужчин того времени, - надо защищать свою Родину. Мы - рядовые, войну не развязывали, а участие в ней считали своим долгом. Да, война - не парад, война - это тяжкий ратный труд, к которому я в свои молодые годы отнесся с полным пониманием и ответственностью, как взрослый мужчина. Я не считал себя героем, как не считали миллионы солдат, выполнявших свой долг защитника. От войны я не бегал, а, наоборот, дважды был добровольцем. И тоже не считал это геройством, потому что так поступали многие. На передовой я был менее четырех месяцев, но все же "прелести" войны испытал сполна: много раз был под бомбежкой, под ураганным артиллерийским обстрелом форсировал реки, учавствовал в изнурительных наступлениях, учавствовал в десанте на самоходках. В атаку, правда, ходить не приходилось, так как я ее поддерживал пулеметным огнем.
Все это я перечислил потому, что войну я познал и на передовой линии, и в окопах, и в наступлении. Отступать мне не приходилось, так как в 1944 году немец был сломлен, и мог он только сдерживать наше наступление и огрызаться. Вот такой я увидел Великую Отечественную войну, выпавшую на мою долю.
Итак, вернемся к 1943 году. В сентябре месяце нас, молодых ребят 1926 года рождения, вызвали в военкомат в райцентр Волчиха, собрали в клубе, который был в церкви. Военком дал обзор о положении на фронте, показал линии фронтов, обозначенных утыканными на карте флажками, и особый упор сделал на то, что американцы умышленно затягивают открытие второго фронта. Он дал ясно понять, что солдат на фронте не хватает, а потом предложил комсомольцам пойти на досрочный призыв. Помню наступившую паузу. Потом стали подниматься ребята и один за другим подходить к красному столу на запись. Мы с Иваном Медведевым - моим другом - посовещались и тоже записались.
Дома мы ничего не сказали о своем "подвиге", а когда нас призвали, то домашние недоумевали: почему только нас, почему не всех наших одногодков? Но мы молчали. Отправляли нас всем колхозом торжественно. Сопровождал добровольцев района до станции Рубцовска мой старший брат Гавриил. К этому времени он, офицер, уже был уволен на излечение после ранения на фронте. Уезжали мы долго: эшелон не подавали целую неделю, и мы жили в его ожидании в аварийном школьном помещении. Никто нас не кормил, мы питались своими продуктами из мешков, набитых руками матерей. Были ребята все сельские, тихие, доверчивые, и это привело к тому, что местная городская шпана стала нас грабить и избивать, особенно на рынке. Но среди нас был паренек - ленинградец, из эвакуированных, вот он и подговорил нас дать отпор, сколотив группу, в которую вошел и я. Главаря городской банды по кличке "Колька-татарин" мы, кажется, прибили, такой был слух. После удачного отпора, нас стали бояться, оставили в покое.
Зачислили нас в Красноярскую полковую школу учиться на младших командиров-пулеметчиков. Обещали нас разместить в старинные казармы, но когда повели нас с красноярского вокзала и мы, заметив эти казармы далеко в стороне, спросили о них, нам был ответ - многого захотели.
Привели нас к большой, огороженной проволокой зоне, мы про себя определили, что это была зона заключенных. Здесь нас разместили в огромные землянки поротно, то есть по 160 человек в каждую. Нары трехъярусные, удобств никаких. Я не буду описывать этот быт, так как он был невыносимо тяжел. Занимались с нами в основном сержанты, только политзанятия проводили офицеры. Сержанты с нами обращались пренебрежительно, смотрели свысока. Помню, как они нас разглядывали, построив сразу после прибытия. Вид у нас, конечно, был странный, ведь одежду хорошую оставили дома, а одевали что похуже, так как считали, что нас переоденут в форму. Нетрудно представить нас, построенных не по ранжиру, одетых пестро, кто в чиненных-перечиненных пимах, кто в собачьей шапке... Не солдаты, а какая-то непричесанная масса. Но в этих ребятах надо было разглядеть добрые покладистые крестьянские души, чего не видели сержанты.
Стоим мы безликим строем и смотрим на своих командиров. Они, как коты, важно расхаживают взад-вперед и костерят нас за серость. Первое, что они предложили, - это расстаться с продуктовыми мешками, в которых у нас еще много было сухарей, сала, всякой домашней выпечки. Мы смотрели на этих сержантов и верили, что питание здесь неплохое. Так как сами сержанты хорошо упитанны. Мы не знали, что тот паек, который был положен курсантам, разворовывается вольнонаемной обслугой в совместных с сержантами пирушках. На своей шкуре узнали мы потом, как эти сержанты выслуживались перед вышестоящим начальством, выжимая из курсантов все силы и соки. Просветил нас поступивший к нам из госпиталя фронтовик. Он и сказал, что все наши "учителя" боятся фронта, вот и выслуживаются.
Мы были не против высоких требований по изучению боевой техники, стрельбищ, но вот издевательства переносили плохо. Зачем бесконечно давать команды "подъем!" и "отбой!", тогда как между нар сесть нельзя, а на полу друг об друга бьются. Или заставляли ползти от столба до столба. Когда нет условий для таких тренировок, а многие из нас просто были истощены. Бывало, заставят непонравившегося курсанта целый час колоть штыком чучело, глядишь, чучело стоит, а вояка упал. В землянках полов-то не было, в узких проходах лежали доски, мыть которые очень не удобно, а нас заставляли эти доски скоблить кинжалами. Помню, доски у каптерки старшины проскребли до дыр... Пожаловались мы было своему командиру взвода, да бесполезно: он был моложе сержантов и очень стеснительный.
Стрельбища я любил, и винтовка моя была всегда чистая, а внутри отливала синевой. Командир роты, когда ходил на учения, всегда брал мою винтовку. Здесь мои домашние навыки пригодились, оружие я чистить умел. Я смазывал его легким слоем, а ребята, ранее не знавшие ружья, ходили как трактористы в масле. По стрельбе я был в первых рядах. На ночных показательных стрельбищах всегда мне давали пулемет для стрельбы трассирующими пулями по мнимому противнику.
В феврале 1944 года приехал к нам генерал Еремин (потом он стал маршалом). Приехал он посмотреть, годны ли мы для пополнения фронта. День был морозный и солнечный, мы занимались на полигоне. Вдруг видим, роты и батальоны бросками разлетаются в разные стороны. Когда огляделись, поняли - это они убегают от встречи с большим начальством. Прямо к нам идет группа генералов, а за ними тихо движется легковая машина.
Наш лейтенант покраснел (он был за ротного), дал команду "Смирно!" и бегом с докладом. Генералы поздоровались, обошли нас, мы - в струнку, хотя вид тощий. Коренастый генерал (шея через ворот) спрашивает у меня: "Можешь делать короткие перебежки с пулеметом?". Я ответил утвердительно. Тогда он берет пулемет за хобот и дает команду: "Короткой перебежкой вперед!". Бежим с ним рядом: раз сделали перебежку, второй, и он остался мной доволен. Оказалось, это и был генерал Еремин. Нам интересно было посмотреть, как такой пузатый генерал отползает от пулемета при перебежках, но критики не было - умел он это делать. После смотра нас решили взять на фронт. Отличников перевели в военно-пехотное училище на трехмесячные подготовительные курсы младших офицеров. Я и Иван Медведев попали в эти списки. С этого дня нас перевели в обслугу, а остальных ребят стали обмундировывать на фронт. Тут у нас с Иваном мнения разошлись, он решил учиться на этих курсах, а мне неудобно было перед ребятами, и я подал заявление по отправке меня на фронт добровольцем. Так я стал дважды добровольцем этой войны.
Однако заявление мое вызвало подозрение, якобы я не хочу быть советским офицером. А тут еще дошла моя критика наших сержантов, о которых я отозвался со всей прямотой и бескомпромиссностью молодости. Со мной долго разговаривал штабист. Оборот принимал неприятный для меня характер, и только командир роты смог развеять такое мнение и убедить, что я был исполнительный и благонадежный курсант.
...Везли нас на фронт долго. Паровозы топили не углем, а дровами. Дрова были сложены у железной дороги крупным швырком, подъедет паровоз, мы выскочим, набросаем поленья и едем дальше. Если попадут дрова сырые, то наш паровоз едва тянет, и на подъеме приходилось выходить из вагонов, идти рядом. За Москвой мы впервые увидели большие выжженные поляны, на них не было даже травы. Нам сказали, что здесь немцев били термитными снарядами. Дорогой часто нас бомбили, но все как-то благополучно обходилось. При появлении бомбардировщиков поезд останавливался, мы высыпали из вагонов и отбегали, укрываясь в естественные ямы, под деревья. В это время поезд то гнал вперед, то мертво останавливался, то мчался назад. Зенитки заливались с платформ. А чаще всего прилетали наши истребители, которые сходу вступали в бой и разгоняли немецких бомбардировщиков. Когда падал немецкий самолет, мы радостно кричали "ура!" и выскакивали из укрытий.
Хочу отметить, что в 1944 году превосходство в небе уже было наше. Мы не раз слышали от старших солдат, как их буквально уничтожали с неба на пути к фронту в 1941-42 годах. Наших истребителей не видели, а сами становились мишенью для бомбардировщиков, прикрытые только зенитками. В те годы много гибло солдат, не доезжая до передовой. Пример - наш односельчанин Шерстобитов Тимофей Васильевич, который остался без руки, не добравшись до фронта.
На фронт мы прибыли, когда наша 8-я Панфиловская дивизия была в обороне. Поразило, что еды было полно, сколько хочешь ешь американскую тушенку с коровьей головой на банке. Эту тушенку "старожилы" уже не едят, а мы набросились на нее так, что пообъедались. Кое-как насытились. Поправились, повзрослели, изменились так, что при встречах не всегда узнавали друг друга. Да и виделись мы теперь не часто, так как были разбросаны со своими пулеметами поротно по всей дивизии.
В дивизии тех, кто воевал с Панфиловым (старожилов), я так и не встретил, а о том, что его дочь находится здесь в штабе, мы все знали.
В обороне мы были почти месяц. Немцы чувствовали свою неустойчивость и часто подвергали нас интенсивными артобстрелами, разрушая нашу оборону и выбивая живую силу. Это делалось больше из-за того, чтобы при отступлении не достались бы нам их боеприпасы. Каждое утро появлялись самолеты-разведчики, их называли рамы. Они как бы из двух лодок сделаны, а мы их называли костылями - у них нос загнут, как костыль. Все понимали, что или ночью, или в пять утра будет обработка передовой. Артобстрелы немцы делали сильные и прицельные, особенно умело действовали минометчики. Мина противна еще и потому, что она падает сверху и часто попадает в окопы, при этом траншеи разбивались так, что не оставалось поворотов, а осколки мин приносили большой урон солдатам. После наши стали на ночь отводить до 50% солдат во второй эшелон, и это поубавило потери. Ночью чаще было тихо, только мы - пулеметчики - обменивались пулеметными трелями, даже отработали свои "мелодии". Я ему строчу: та, та-тата-та, а немец в ответ посылает свою "мелодию". Напоминаем, что противоборствующие силы не спят.
Первые канонады мы переносили тяжело, каждый раз думали: немец идет в наступление. Канонады начинались внезапно, внезапно и кончались. Артобстрел велся двусторонний и очень продолжительный, этот ад длился по часу, а то и по два бесперерывно, взметая и разрывая все на пути. После сплошного грохота, когда отдельного взрыва невозможно услышать, вдруг наступает тишина. Она падает так внезапно и кажется такой гнетущей, что какое-то время не поймешь, в какой мир ты перешел. После короткой паузы все, что осталось живого, начинает шевелиться, выползать из завалов. Грязные, оборванные, окровавленные, но с радостным блеском глаз - жив.
Смотришь, кругом все изменилось: траншеи стали прямые, местами завалены до верха, перед окопами тоже все другое, деревья и лесок измолочены и вырваны. Ну совсем вид не тот, словно попал в другое время. Появляются санитары, и глядишь - поволокли нашего брата, кого на носилках, а больше тягой, так как им уже не больно. Выбитых пополняют из второго эшелона, и они начинают восстанавливать траншеи, оплетать стены и засыпать новой землей или прокапывать новые ходы, оставив засыпанные. И вдруг - чудо, запели птички. Наверное, они думали, что прошла очередная гроза и наступила тишь и благодать.
Работа длится до того момента, как снова днем появляется "костыль", опять снимает передовую на пленку и передает картинки в штаб...
Мы - пулеметчики - жили несколько обособленно от пехоты. У нас огневая точка оборудована капитально: с укрытием и нишами. Мы выдвинуты несколько вперед, чтобы было больше кругозора. Само собой получилось так, что нас знали многие даже по именам, так как в роте один пулемет с пятью обслугой. Мы же мало кого знали, поскольку рота большая, да и замена частая.
К смерти привыкнуть трудно. Но со временем чувства притупляются, и все, даже смерть, входит в каждодневный обиход.
Правда, очень тяжко было, когда с нашего сектора разведкой боем ходили за языком штрафники. Нас поражало их спокойствие, а вернее, отрешенность. Штрафники в разговоры не вступали: приводили их поздно вечером, они сразу падали спать. Похоже, перед этим они много верст прошли без сна и отдыха. На рассвете, в то время как наши вели сильную артобработку противника, штрафники преодолевали нейтральную полосу и врывались в немецкие траншеи. Возвращавшихся было очень мало. Стоны штрафников "оттуда" слышались сутками, но никто их не выручал. Был такой жестокий закон: выбрался - значит, повезло, живи, остальным - такая твоя судьба. Кто они, эти люди, мы не знали, и на эту тему говорить было не положено.
Первое крещение ударом волны я получил именно в период выхода штрафников. Артиллерия во время разведки боем свирепствует с обеих сторон, никто не знает причину такого артобстрела, обе стороны полагают, что противник идет в наступление, и не жалеют снарядов. В такой молотьбе от удара крупного снаряда меня, как пушинку, подняло и треснуло об заплетенную стенку траншеи. Я не мог понять, что со мной случилось: вдруг стихло, а глаза видят, что все в округе рвется. Я сижу на дне траншеи, осыпанный землей, ни боли, ни звука. Рукой потрогал левую щеку - кровь. Прибежал санитар, осмотрел и что-то мне говорит, а я ничего не слышу, лишь вижу, что он шевелит губами. Потом как зашумит в голове - и я вернулся к реалии, почувствовал боль в левом ухе, из которого текла кровь. Контузия была по нашим меркам не сильная, в санчасть я не пошел, а двое суток пролежал в землянке. Выспался вдоволь. Так, в укрытии у пулеметной точки и "вылечился". О контузии не вспоминал лет сорок, а потом стал глохнуть на левое ухо и тогда только вспомнил причину.
Оборона наша была вблизи пушкинских родовых мест, о чем много было разговоров среди солдат.
О первых моих впечатлениях я написал подробно для того, чтобы было ясное представление о том солдате, которому в то время было всего лишь 18 лет. И сейчас, описывая события тех лет, я сам смотрю на того юношу как бы со стороны, и сам делаю реальную оценку его поведению.
Дальше я не буду придерживаться последовательности и подробностей, а опишу несколько эпизодов, которые остались в моей памяти, и которые коренным образом повлияли на мою судьбу. Как бы ни было трудно, но в обороне все же надежней, чем в наступлении. Началось наступление. Прорыв обороны немцев был хорошо подготовлен. Артподготовка велась три часа с применением "катюш" и бомбардировщиков, в результате траншеи первого эшелона были разрушены, и сильно повреждены траншеи второго эшелона.
В болотистых местах, где распологалась наша дивизия, танки мало использовались, но на отдельных направлениях мы видели разбитые немецкие "Тигры". Немцы всюду кричали, что эти танки не пробивные, что они на них сделают чудеса. На самом деле оказалось, что лобовая броня у них, действительно, толстая, зато бока уязвимы, и наши Т-34 дырявили их бока свободно, и даже ружья ПТР.
Наступление запомнилось, как изнурительное преследование отступающего противника: ночные походы, настилы, гати и болота, болота, болота... Нас перебрасывали с одного направления на другое. Все смешалось во времени - ночь, день, все без сна. Солдаты засыпали на ходу. Падали и продолжали спать в любом положении и любом месте.
Немцы придумали хитрый ход, они готовили через каждые 15-20 километров укрепрайоны и оставляли там небольшую, хорошо вооруженную группу. Таким образом, нас удерживали до вечера, а рано утром разведка обнаруживала пустые траншеи: немцы, погрузившись на транспорт, отступили, а мы потеряли время на разворачивание и сворачивание похода, перемещались без сна и отдыха, нагоняя отступающих.
Как-то раз мы плелись в хвосте колонны, волоча свой восьмидесяти килограммовый пулемет. Нам передали: срочно перебежать лог и занять параллельную дорогу, на которой разведка заметила большую группу отступающих. Оказалось, это бежал немецкий штаб, он не успел свернуться и вынужден был уходить по обводной дороге, которая огибала сопку. Вот у этой сопки в срочном порядке мы и заняли позицию.
Отдышались, а никого нет. Начали уже подшучивать над собой, глядь, а на нас сверху мчатся повозки, запряженные по паре лошадей. Немцы думали проскочить, а мы уже их ждем. Вот в этом бою я воочую увидел силу пулемета. Падают убитые кони, брички, набитые документами и чемоданами с награбленными вещами, - все летит в единую свалку.
Убегающих фашистов разведчики ловят и сгоняют в группы. Словом, штаб мы взяли. За проведенную операцию впервые я был представлен к боевой награде "За отвагу".
Появились у разбитого штаба спецы и стали собирать документы (они были на хорошей бумаге, до этого нами не виданной). Солдаты разбивали чемоданы и с интересом рассматривали дивные вещи. Никто ничего не брал, кроме бутылок с ромом, которые были аккуратно наставлены в ящики для овса.
Мы отправились догонять своих. Когда мы поднялись на сопку, увидели, как жители деревни сбегаются к повозкам разбирать вещи. Наш третий номер ворчал: "Вот и хорошо, если что-то достанется гражданским, оно ведь у них и отобрано. Наверняка, что получше пойдет от штабистов-немцев к штабистам нашим".
Его словам мы не придавали значения, думали, что он просто ворчун, потому что пожилой. (В то время армия состояла в основном из "стариков" - пятидесятилетних мужчин и юнцов до восемнадцати лет. Средний возраст был к 44-му году либо в плену, либо в могилах, погибнув в первые бездарные дни и месяцы войны.)
Наступление продолжалось, роты наши ополовинились, а подкрепление и кухня отставали, увязая в болотах. Держались на сухарях да на случайных трофеях. Похудели, пообовшивились, но дух был бодрый - наступаем.
Шли мы на Ригу. Ближе к Пскову нам поставили задачу, и отправили в третий эшелон на отдых и пополнение. В задачу входило: форсировать реку Великую, оседлать большак на Псков, отрезав тем самым отступление немцев, и удержать их до подхода второго эшелона. Чтобы сохранить разрыв между фронтами, нас посадили десантом на самоходки. Так мы и двинулись, остатки рот: на броне до десятка автоматчиков, а по бокам по станковому пулемету.
Мы в день проскочили не менее 60 км. В некоторых деревнях мы захватили отступающих с подожженными фитилями: подбежит такой немец с длинной палкой - на конце мазутная тряпка, и сует ее под крышу, все враз вспыхивает. Мы, влетая в деревню, открываем такой огонь, что создается великая паника. Будь человек невыдержанней и, не имея страха в глазах, мог бы спокойно из-за дома снимать нас, как грачей, но паника свое делает.
Один раз нас накрыли минометчики: снаряд попал прямо в кузов, полный солдатами. Зрелище было ужасное - кровь и мясное месиво. Нас прижали к дому, мы укрылись за броню. Лежим, а кругом все летит в воздух. Смотрю, мой второй номер Федор соскочил и убежал в рожь (там сеяли рожь прямо у своих домов). Когда обстрел закончился, я побежал искать Федора. Второпях не могу его найти. Потом гляжу - он сам встал и опять сел. Я прямо к нему. Он сидит, рукой горло зажал, а кровь хлещет через пальцы. Смотрю, и спина вся в крови. Оказывается, осколок ударил ему в спину и вылетел через горло у плеча. Он глазами спрашивает - сильно ли? Я его стал утешать, а у него глаза потускнели, и он свалился... Потянулся Федор и затих. Я ничего не мог сделать и не умел, конечно. Вытянул его к дому, на видное место, оставил санитарам. Из его вещмешка торчат какие-то металлические стержни, мы развязали, а там с десяток машинок для стрижки волос. То ли он был парикмахером и где-то взял их про запас, а может быть, как ценность взял на будущее по своей бедности. Написал я письмо его родным по адресу на станцию Лиски, что под Воронежем... До сих пор вижу глаза своего товарища Федора, его последнюю надежду.
Река Великая крутится между болотами, а в широких местах тихая и открытая. Для наступления выбрали более закрытое и узкое место, но с сильным течением.
Наступление было массовое, и прямо у немцев на виду. Враг бил из всего, что могло стрелять. Пехота бросилась форсировать реку без каких-либо плавсредств, так как ширина была не более 100-150 метров, а глубина - по грудь. Огонь был ужасный. При малейшем ранении солдат сбивало с ног, и - бульк, только макушка мелькнет, так и тянет на дно. Много крови тогда пополнило воды реки Великой. Сразу за поворотом, за кустами, река расширяется. Там и был выставлен заслон - отряд по вылавливанию утопленников. У меня всего два "деда" пятидесятилетних: один из Балхаша, а другой - с Астрахани. Одному отдал ствол - он двадцать шесть килограммов, а другому - четыре банки патронов. Сам надел на себя станок в тридцать четыре килограмма, взял одну банку с патронами в руки и пошел. Думаю, что меня спас станок пулемета: он придавил меня, и я, боясь упасть и захлебнуться, напряг все силы и перешел на другой берег. Лето было жаркое, от болот шло сильное испарение, духота, огонь и дым наполнили воздух, и через все это шли русские солдаты в бой.
Сразу после переправы артиллерия перенесла огонь на большак. Под ее прикрытием мы перерезали дорогу. Немцы отступали по верхней широкой дороге, не подозревая, что путь уже перерезан. Многие ехали на всевозможном транспорте, даже на велосипедах. Они не ожидали такого натиска и сперва растерялись, а потом стали подтягивать силы за счет отступающих и начали нас теснить с дороги своим минометным огнем.
На противоположной стороне большака немцы наспех окопались, судя по брустверам, окопы были мелкие, и я свободно давил их очередями, не давая даже высунуться. Очевидно, я сильно мешал им, так что против меня выставили снайпера. Я понял, что на меня идет охота, когда стали лопаться пули на моем счите. Я заметил блеск в окопчике от снайперской винтовки и дал сильную прицельную очередь. Пыль скрыла стрелка. А в это время слева наши выбили из деревни немцев, и они побежали за дорогу. Я быстро развернулся в их сторону и стал давать очереди. Этим я открыл себя из под щитка, чем немедленно воспользовался матерый снайпер.
Разрывная пуля ударила меня в левое предплечье. Удар был такой сильный, что я отлетел от пулемета и упал на перебитую руку. Смотрю, кисть сама то сжимается, то разжимается, а руку не чую. Перевернулся на правый бок и пополз к воронке, только что вырытой тяжелым снарядом. Руку тяну, как будто привязанный пудовый груз. Пока полз, еще несколько пуль разорвалось около меня. Видимо, снайпер, которого я считал убитым, торжествовал победу и хотел добить меня. И добил бы, если б не уклон, под который я сполз и ушел из видимости.
Мой пулемет замолк, и на это сразу обратили внимание. Ко мне тут же прыгнул санитар и, стоя на коленях, стал срезать рукав с раненой руки. Снайпер успел засечь его и выстрелить. Пуля бомкнула и скользнула по каске. Каска на санитаре дернулась, он побледнел и припал к воронке. Перетянул он мне жгутом руку, подвязал к шее и рассказал, как мне добраться до санбата: сойти в лесок и выйти на дорогу, где стоят указатели. Осторожно я спускался вниз, то ли от боли, то ли от первого понимания того, что и меня могут убить. Того понимания, которого не хватает у молодых людей. Я вспомнил, что не раз ругал своих помощников за трусость, за то, что не докричишься, чтобы поднесли патроны, за то, что они лежат за валунами, а не рядом с пулеметом, то есть на виду у противника. Оказалось, это не трусость, а разумная осторожность.
По тропинке я вышел на дорогу и пошел по указателям. В глазах стало темнеть. Остановлюсь, зажмурюсь, постою немного, глаза открою - ушел влево на обочину. Начну все с начала, пойду, держась правее, чтобы выйти на середину. И опять ухожу в кювет. Стало страшно: а вдруг иду в обратную сторону, к немцам. Где же указатели? Остановился так в очередной раз, а над ухом: "Куда идем?". Я открыл глаза, передо мной санитар: "Ты что ходишь по кругу на одном месте?". Я ему говорю, что потерял указатели, а он и показывает палатки санбата, их без указателей видно. Положил санитар мою правую руку себе на плечо и повел в санбат.
У санбата шумно, подъезжают и отъезжают машины, подводы, а кругом раненые: кто на носилках, кто сидит, кто лежит. Все кругом в крови. А под лесочком лежат трупы, много трупов. Завел меня санитар в палатку, прислонил к стойке и ушел. Голова закружилась, я обнял правой рукой эту стойку и уснул. Сколько спал, не знаю. Снится мне, что подо мной налилась лужа крови, и в эту лужу звонко капает с руки свежая кровь. Потом лужа замерзла, а капли все продолжают булькать. Проснулся я от страшного холода, зуб на зуб не попадает, прямо скулы сводит. В подоле гимнастерки, действительно, лужа крови, стекающей из руки. Вдруг слышу голос: "Давай вот этого, а то он совсем посинел". Я и не понял, к кому это относится, но тут меня подняли и повели на операционный стол. В этом полевом госпитале тогда спасли меня. Сразу сделали обезболивающую блокаду, влили кровь, и я согрелся. Операцию делали под наркозом: накрыли лицо маской и велели считать. Я знал, что по счету они определяют действие наркоза, и начал считать медленно с глубоким вздохом. Еще не сказал и "пять", как почувствовал волнение и зачастил: "шесть, семь...", а сам не знаю, считаю или думаю, что считаю. "Двенадцать...". Сильно закричал и услышал: "Готов". Потом слышу хлопки, и голова мотается, не пойму почему. Когда очнулся, увидел медсестру, хлопающую меня по щекам. Как только пришел к памяти, сразу дернулся налево, - а руки нет. Сестра поняла мою тревогу и приоткрыла рубашку. Я увидел: лежит на мне замотанная рука с черной громадной кистью.
Мне казалось, что я только что уснул, а прошло не менее двух часов. За то время срезали с меня всю кровяную, засохшую одежду, сделали операцию, извлекли разбитые кости, осколки разрывной пули, наложили шины, одели в белье и уложили на носилки. Сразу же отнесли мои носилки в машину, где уже было трое, и повезли на станцию в санпоезд. Потом дважды перевозили по прифронтовым госпиталям. Загипсовали по пояс, оставив только правую руку, и отвезли на излечение в госпиталь в г. Осташков.
Осташков стоит на берегу большого красивого озера Селигер. Этот городок сельского уклада, небольшой и тихий. Вся хозяйственная деятельность городка связана с озером, целыми днями снуют лодки, то на веслах, то под парусами: везут копны сена, кучи дров, едут рыбаки. Мы подолгу сидели на берегу, наблюдая за жизнью озера.
Молодость брала свое, и рана постепенно заживала. Хрящ образовался быстро, кости руки начали срастаться. После каждого рентгеновского осмотра врачи нас похваливали, что не зря, мол, едим кашу. Одно плохо, что перевязку делать нельзя, и образующийся гной стекает то по животу, то по спине. Гипсование тогда было в новинку, и медики сделали ошибку, слишком туго загипсовав. Гипс причинял мне большие неудобства. Я не мог даже вздохнуть полной грудью, не говоря уже о том, что эта масса асбеста днем и ночью трет и въедается в тело. При заживании ран, как обычно это бывает, появился нестерпимый зуд. Я стал через гипсовую повязку запускать прут то с одной, то с другой стороны раны. Однажды обнаружил на прутике червя, побежал к врачу, а он мне говорит: ничего страшного, а в Америке специально запускают червей для ускорения заживления ран. Я затребовал немедленно снять гипс. Врач с неохотой согласился, но предупредил, что рука будет пухнуть, и я полезу на стенку от боли. Сняли гипс. Рана была еще вся открыта, но костный хрящ нарос, хотя и очень слабый. Рану мою хорошо обработали, наложили лангет, и первый раз за последние полтора месяца обмыли меня самого. Я уснул и проспал четырнадцать часов, впервые почувствовав и койку и постель. Но рука действительно стала пухнуть, и ее пришлось сдавить резиной. Из госпиталя выписывали обычно преждевременно, так как все было забито ранеными, а поступления не прекращались. Меня тоже выписали с открытой раной и с подвязанной рукой. Рекомендовали долечиться амбулаторно. Рука моя была худой, как щепка, пальцы еле шевелились. Дали вторую группу инвалидности. Отпуская, выдали пятидневный сухой паек и проездной билет по Рубцовки, что на Алтае. Одели меня как чучело: гимнастерку и галифе дали хоть и не новью, но терпимые, а ботинки с заплатками, вместо портянок - два клочка старой шенели, обмотки и те, как веревки. В завершение всего дали бушлат роста на два меньше моего, он мне по пояс, и руки торчат из рукавов. Я возмутился и хотел идти к главврачу, да старый солдат отсоветовал: никуда, говорит, не ходи, здесь, говорит, одни евреи - от сапожника до главврача, не трать нервы, поезжай домой. Железная дорога была забита до отказа, но до Рубцовки я добрался вполне благополучно по тем временам. До дома оставалось еще шестьдесят километров. Транспорта никакого нет, и я отправился пешком. Пожилая хозяйка все охала да подкармливала. Первый раз я разулся и разделся, в дороге-то не удавалось. Утром я долго возился, не мог одеться: левая рука в шине и на подвязке, одной рукой работать еще не приловчился, а попросить помощи стеснялся. Когда хозяйка поняла, то она в два счета мне помогла и пожурила за стеснительность. На второй день после обеда я подходил к родному дому в селе Новокормихе. Скорость сбавил, чтобы войти в село вечером, так как стеснялся своего одеяния. Горько было мне, герою войны, возвращаться в дом таким чучелом. На стук выскочила мать, кинулась мне на грудь, и я невольно заметил, что она как бы стала меньше, а это я так сильно вырос за год. Мать запричитала от радости. Заплакал и я, не стесняясь своих слез (а вот когда провожали на фронт, я на слезы не реагировал и даже стеснялся). Что ж, Господь знает, как отнестись к нам. Ко мне судьба отнеслась не так уж плохо. Видимо, Всевышний именно так ее запланировал, мою судьбу. Плакал я, и мне становилось легче. Я остался живой, да не так уж покалечен, как многие вернувшиеся - без рук, без ног. Я еще совсем молод, и жизнь моя еще впереди. Настроение улучшалось, даже одежда не стала меня раздражать, ведь многим моим товарищам не потребовались и такие обноски, как мои. И что он дался мне, этот бушлат, Бог с ним, с бушлатом! Позже я кое-как сам понял, что не бушлат меня раздражал тогда и не рваные ботинки, а обида за бездушие власти к списанному солдату, который жизнь свою дал для борьбы с захватчиком, а теперь стал просто не нужен. Все это пахнет каким-то предательством, а кто этот предатель, я тогда определить не мог. Я не предполагал, что это идет от самого верха. Что касается злополучного бушлата, то все уладилось просто. Я подарил его Ивану Куандыку - пастуху колхозных коров. Ему он казался как раз по росту. Иван был от души рад и благодарен мне за подарок, а я рад тому, что бушлат, в конце концов, сгодился и принес мне, наконец, радость и успокоение. Я глубоко убежден, что война - это великое несчастье, великое народное бедствие, и что развязывают ее только преступники. Но также я убежден, что отстаивать свою Родину для каждого мужчины является святым долгом, честью.